Часть 50

— Но зачем это тебе? Зачем ты всё это делаешь?

— А ты? Это дело может принести тебе много неприятностей.

— Меня на костре не сожгут.

— Конечно, но и не будут делать вид, что тебя там не было.

— Есть такое слово — честь..., — ответил Михал, он помялся, всё же решившись, что-то сказал. Слова были произнесены настолько тихо, что пёс не расслышал, зато услышал ответ своей подруги:

— Ты хочешь знать: с тобой делала? — грустно спросила девушка и, тут же сменив тон, резко сказала: — Молчи, ничего не говори, чтобы не сказать лишнее. Я знаю, именно это ты хочешь знать. Тебя научили, что у ведьм нет никаких понятий о чести и совести. Научили, я знаю. Нет, это неправда. И быть этого не может.

— Почему?

— Ведьма не может использовать силу во вред другим людям. Всё, что мы делаем возвращается к нам. Добрые дела возвращаются добром, зло — злом. Ведьме возвращается стократ. Я убью себя, если буду творить зло, — Вьета усмехнулась, — да и бесполезно привораживать.

— Почему?

— Ты знаешь, что будет дальше? Пустота. Любовь купить или украсть нельзя. Можно стереть из памяти, но заставить любить или не любить — невозможно, — она огляделась и, посмотрев на небо и увидев, что солнце стоит в зените, предложила вернуться в замок.

— Подожди. Как тебя зовут?

На этот простой вопрос Вьета лишь пожала плечами, коротко ответила:

— Штефан.

— Я серьёзно спросил, — в голосе Михала явно звучала обида, но девушка лишь пожала плечами, повторила:

— Штефан, и другого имени пока не будет.

— Неужели ты настолько боишься, что тебя кто-то может выдать или случайно окликнет женским именем, когда не надо? — обиженно буркнул он, уязвлённый недоверием.

— Нет, дело не только в этом. Я и сама не знаю, кто я и как меня зовут, — вздохнула Вьета и пояснила, увидев немой вопрос в его глазах, — ещё весной я жила совсем другой жизнью, под чужим, ненавистным мне именем и ничего не помнила о своём прошлом. Но в один день всё изменилось. Мне помогли вспомнить, кто я на самом деле, но невозможно за один день понять и принять, что ты не сирота деревенская, а ведьма. Та жизнь, которой я жила десять лет кончилась, а новая только начинается. Как можно назвать имя, если я сама ещё не знаю — кто я такая.

— Прости. Но всё же закончится?.. И что тогда?

— Тогда и посмотрим. А ты что будешь делать, когда всё кончится? Снова пойдёшь идеал искать? — Вьета задала этот вопрос лишь потому, что хотела покончить с разговорами, но результат был несколько неожиданным. Михал поглядел на неё сверху вниз, отрицательно покачал головой:

— Нет, не пойду. Уже нашёл, — и, посчитав, что всё сказано, он повернулся, звонко свистнул, подзывая лошадей.

Сердце Вьеты ухнуло в пятки, подпрыгнуло, заколотилось в страхе, на глаза навернулись слёзы: «Нашёл! Где? Кого?». Оглядевшись по сторонам, как будто невиданная красавица пряталась где-то в окрестных кустах, Вьета опустила голову.

«Ну, вот и всё! Он нашёл!», подумала девушка, украдкой провела рукой по глазам, стирая набежавшие слёзы.

«Дура! Тебя нашёл! Тебя!», раздалось где-то за спиной.

Вьета вздрогнула, резко обернулась. Натраг стоял у дерева, смотрел пристально. Девушка тряхнула головой. Нет, это не пёс. Да он бы и не услышал. Или слышал?

 

Обратный путь прошёл в полном молчании. Михал считал, что главное сказано, потому молчал, а Вьета, смущённая и даже несколько напуганная его словами, понятия не имела, что надо ответить и надо ли вообще что-то говорить. К тому же, она с непривычки так устала, что думала больше не о сказанных Фрайбергом словах, а о том, как удержаться в седле и не свалиться на землю.

 

В кухне замка баронессы фон Нивеншталь царило уныние — госпожа раз за разом откладывала обед, лишая прислугу привычного и, значит, заслуженного отдыха.

Когда дворецкий в очередной раз вернулся «оттуда» и отрицательно покачал головой, повар не выдержал, рявкнул:

— Да кого хоть ждём-то? Герцога?

— Какое там! Сопляка этого графского ждём. Изволили их сиятельство на прогулку в лес отправиться.

— Это какого ж графа-то? — удивился неприметный мужичок, привезший в замок свежее мясо, и ждавший, когда повар оценит и примет товар.

— Фрайбергово отродье, — презрительно процедил дворецкий и, опомнившись, подозрительно посмотрел на мужичка: — А ты кто таков, что мне тут вопросы задаёшь?

— Так ить это, я ж из лавки с поросятиной, — заюлил мужичок.

Повар кивнул, подтверждая слова мужичка. Дворецкий спросил, хорошо ли мясо и, узнав, что хорошо, рявкнул на подручного мясника:

— А, ну, давай, вали отсюда, поросятина. Хозяину заплачено будет, — и, повернувшись к повару, спросил: — А ты что всякую шваль на хозяйскую кухню пускаешь? Чтоб больше не видел!

Подручный мясника, согнувшись в подобострастном поклоне, вывалился из кухни задом вперёд. Оказавшись в коридоре, мужичонка выпрямился и, задрав голову, неторопливо отправился во двор. Там, найдя свою телегу, стал неспешно разбирать упряжь, потом, как будто что-то вспомнив, прошёл к колодцу, так же не торопясь напился, снова вернулся к телеге. Посыльный из лавки явно не торопился уезжать из замка, правда, никто не мог и подумать, что он ждал возвращения с прогулки графского сына.

Впрочем, слуги, крутившиеся во дворе, вскоре обратили внимание на чужака, и посланец был выгнан со двора, но всё же ему повезло — он успел увидеть, кто гостит у баронессы.

На выезде из замка телега мясника разминулась с двумя всадниками. Окинув верховых цепким взглядом, мужичонка удивлённо покрутил головой.  Да, не соврал дворецкий. Фрайбергов сынок прикатил. И какие у него дела с баронессой?

Вернувшись в лавку, посыльный доложил о визите в замок и, получив разрешение перекусить, отправился прочь из города. Выйдя через южные ворота и продравшись сквозь толпу, мужичонка зашёл в трактир, торгующий дивным заморским вином. Пройдя внутрь, он попросил позвать Клауса.

Клаус — круглолицый мужчина, похожий на хомяка, как-то занимавший соль у цирковых артистов, появился почти незамедлительно и, увидев, кто его зовёт, нахмурился. Проведя слугу из мясной лавки в дальнюю комнату, круглолицый сходу сделал ему выговор:

— Ты чего тут шляешься? Чего пришёл у всех на виду? Пожар?

— Нет, — мужичонка скис. Он сразу понял, что похвалы, и, как следствие, хорошей оплаты — не будет.

— Так чего припёрся?

— К баронессе фон Нивеншталь гость прикатил. Михал Фрайберг.

— Кто?? — воскликнул круглолицый. Когда же посыльный повторил, круглолицый удивлённо произнёс, — надо же! И что ему там понадобилось?

— Не знаю. Мне не докладываются. На кухне говорят, что там ещё этот, который турниры-то устраивает, да ещё кто-то и, вроде, паж какой-то новый. Коли тот, что я видал, так сопляк лет четырнадцати.

Клаус потёр рукой подбородок, протянул, задумчиво прищурившись:

— Интересно, очень интересно, — и тряхнул колокольчик.

На зов примчался слуга. Клаус, показав на мужичонку, сказал, что этому человеку всегда наливать стаканчик-другой бесплатно. И, махнул рукой докладчику:

— Иди, промочи горло.

Мужичонка, не дожидаясь долгих уговоров, рванул в зал, а лакей, дождавшись, пока халявщик выйдет, тихо спросил:

— Не много ли будет?

— Ты когда-нибудь видел, чтобы люди после двух порций чинзаны останавливались? — спросил Клаус и, когда лакей отрицательно покачал головой, фыркнул, — вот и я не видел. Два стакана бесплатно выпьет, за три-четыре заплатит. Понял?

Дав слуге короткий урок по успешному ведению трактирных дел, Клаус выставил лакея, закрыл за ним дверь на засов и, подойдя к стене с полками, легко отодвинул бутафорский стеллаж, за которым пряталась потайная дверь, ведущая во двор.

Пройдя меж задней стенкой сарая и густыми зарослями сирени, Клаус выбрался к оврагу, ранее служившему крепостным рвом. Пройдясь вглубь широкой расщелины, поросшей дикой малиной, мужчина остановился у каменной стены, надавил на неприметный булыжник. Раздался тихий шорох, в стене появился тёмный проход. Клаус вошёл внутрь, взял с полки подсвечник, зажёг свечу, накрыл сверху прозрачным колпаком, и бодро пошёл вперёд. Судя по тому, как уверенно он передвигался по подземелью, делал это Клаус не раз и прекрасно помнил дорогу.

Поплутав по подземельям, Клаус вышел к небольшой деревянной двери. Поставив подсвечник на специальную полку рядом с кресалом и кремнем, мужчина сбросил с себя запылённый сюртук и, открыв дверь, достал из чулана лакейскую ливрею. Переодевшись, Клаус подошёл к стене, провёл рукой по камню, открывая небольшой глазок. Осмотревшись, он нажал на камень, открывая потайной ход.

Выскользнув в портик, Клаус выглянул из-за колонны, никого не увидев, одёрнул ливрею, вывернул на свет и почти тут же наткнулся на начальника стражи — высокого мужчину лет сорока с узким скуластым лицом, обрамлённым длинными тёмными волосами. Поведя горбатым носом, больше похожим на клюв, начальник стражи строго спросил:

— Где бродишь? Там,— и он показал рукой на одну из башен дворца, — уже ждут.

Клаус, чуть было не выдавший страшную тайну, склонился в три погибели, лебезя перед начальником, торопливо произнёс: «Иду, иду» и, по широкой дуге обогнув опасность, рванул к лестнице, ведущей на второй этаж. Взлетев по ступенькам и выскочив в галерею, Клаус глянул во двор, по которому неторопливо вышагивал начальник стражи и, досадливо сплюнул: «Чтоб тебе провалиться!».

Добравшись до дверей, ведущих в покои младшего Валленштайна, Клаус узнал у слуги, что их сиятельство у отца. Постояв немного в раздумьях, мужчина махнул рукой, мол, всё одно пропадать, и пошёл в графский кабинет.