Часть 54

В большом шатре владельца конного цирка шёл неспешный разговор: Михал беседовал со Штайнцем, обсуждая достоинства лошадей, а сами лошади — уставшие, но довольные, стояли в углу и хрупали морковку, бодро помахивая хвостами.

Неожиданно в шатёр вломился гость — старичок в древнем кафтане. Штайнц, оценив гостя, крикнул:

— Куда прёшь, образина! Пшёл вон!

В ответ раздался ехидный смешок, старичок мгновенно преобразился, превратившись в юного пажа.

— Вот это да! — прошептал Михал, который первый раз в жизни увидел настоящее превращение.

Барон тоже никогда раньше не видал таких чудес, но был старше и опытнее, потому восхищаться не стал, наоборот, возмутился:

— Маг на площади! — но его возмущение вызвало обратный эффект — Вьета зашлась в хохоте, чем ещё больше разозлила барона: — Не вижу ничего смешного!

Михал же в свою очередь поинтересовался, в чём дело, но ответа ему пришлось ждать минут пять — именно столько времени понадобилось Вьете, чтобы успокоиться и снова обрести возможность связно выражать свои мысли. Изредка подхихикивая, она рассказала, что сначала ввела мага в заблуждение, а потом проводила его до самых ворот.

— Интересные последствия, — пробурчал барон, а Михал поинтересовался:

— Так ты за магом ходила или за клоуном?

— А вот я сейчас уже и не уверена. У него на голове мох вырастет, а он и не заметит, — и девушка снова рассмеялась, но барон притушил девичью радость, заявив, что если она будет так же беспечна, то останется в замке и не в своей комнате, а в винном подвале и с уже знакомыми украшениями на руках. Вздохнув, Вьета напустила на себя серьёзный вид и доложила, что маг поверил в её россказни и, вероятно, Михала пригласят в замок. — Этим нужно воспользоваться и провернуть всё уже сегодня, — и Вьета посмотрела на мужчин, не понимая, что выбрала худшее время для такого предложения.

Штайнц отказался наотрез, и его можно было понять — барон не любил решать дела сгоряча, предпочитал всё проверить и перепроверить, и тут бестолковая девица, по молодости не сознающая опасности, предлагает решить всё кавалерийским наскоком.

Вьета понадеялась, что Милош поддержит её предложение, но тот, увы, встал на сторону барона. Впрочем, может быть, было бы принято другое решение, если бы ведьма назвала причину, по которой она так торопится, но Вьета промолчала и лишний раз убедила мужчин в собственной беспечности.

На самом деле причина у Вьеты была: девушка боялась. Она боялась и потому не хотела тянуть, но, поскольку и сама считала такую причину несерьёзной, не стала рассказывать тем, кто уже обвинил её в торопливости и беспечности. Вдобавок ко всему из замка прибыл гонец от графа: владельца цирка просили сегодня и завтра не выступать на Замковой, а вместо этого выступить для гостей графа во внутреннем дворе замка. Причём Валленштайн предложил такую плату, от какой не отказался бы и самый успешный артист. Михал, подумав для виду, согласился, а барон, выйдя из-за занавески, где они с Милошем прятались во время визита посланника, довольно потёр руки:

— Прямо сама судьба нам ворожит!

Вьета кивнула, соглашаясь, но сердце кольнула тоска, засела занозой, не отпуская и не давая забыть, что что-то сделано неправильно.

 

Поскольку графу было дано обещание, мужчины начали собираться. Слуги баронессы, охранявшие шатёр снаружи, начали собирать пожитки. Милош и Штайнц, поодиночке выбравшись из шатра, растворились в толпе, направившись к южным воротам, а Михал и Вьета пошли к западным. Девушка, исполняя обязанности пажа, шла следом за Фрайбергом, стараясь не терять его из виду, но у одной из модных лавок возникла заминка. Один из слуг, суетившихся у крыльца, освобождая дорогу для роскошного экипажа какой-то очень богатой покупательницы, крикнул: «Вали отсюда! Не мешай господам!», и грубо оттолкнул девушку. Та, ударившись о столб, поддерживающий крышу крыльца, ахнула от боли. Михал, слышавший всё, быстро вернулся назад, со всей силы врезал слуге, отправив его подметать мостовую собственной ливреей, а сам наклонился над Вьетой, спросил всё ли в порядке.

Девушка кивнула, тихо сказала:

— Пошли отсюда!

Но уйти не получалось — дорогу перегородила карета, из которой вышла юная красавица в сопровождении женщины лет сорока. Увидев стоящих у крыльца молодых людей, красавица зарделась, сверкнула чёрными очами, и тут же изменилась в лице, как будто ей показали дохлую кошку. Впрочем, один из молодых людей, одетый в костюм пажа, поступил примерно так же, быстро потупил глаза, вот только было уже поздно: нежданная встреча родственников всё же состоялась.

 

Сидя в карете прямо напротив дочери, Марта кипела, как чайник, ругая то мужа, то племянницу, невесть как оказавшуюся в Валленбурге.

— А я-то думала, привиделось твоему отцу. Вот же, старый дурак! Не соврал, — бурчала тётка, постоянно отодвигая занавеску, и разглядывая улицу из окна кареты, как будто выглядывая непутёвую родственницу. Кое-что вспомнив, тётка добавила, скривив губы: — И, видала, уж и кавалера себе нашла! Стерва.

— Помолчите, мама! — приказала Кармела, и снова скривилась недовольно. Только очутившись в обществе людей знатных и по-настоящему богатых, Кармела поняла, насколько её семья невоспитанна и груба. Дочь мельника глупой не была, потому старалась исправить ошибки в воспитании, больше молчала, чем говорила, старательно перенимала чужие манеры, и пусть со свадьбы прошло не так и много времени, простонародная речь матери, щедро пересыпанная ругательствами, резала по сердцу, как ножом.

— Что это ты матери рот затыкаешь? — прикрикнула Марта, и по старой привычке решила напомнить распоясавшейся дочери, кому она обязана нынешним положением. — Ты мне в ножки кланяться до конца жизни должна, что как принцесса живёшь.

Но не тут-то было. Кармела и сама кое-что разумела, потому ответила жёстко:

— Это вы мне до конца жизни в ножки кланяться будете. И за трактир, и за дом, и за то, что в баронскую карету пустили, — протянув руку, Кармела дёрнула витой шнурок, а когда карета остановилась, приказала: — Выходи.

— Ах, ты так? Свою ж мать! — взъярилась Марта, но и дочь оказалась не промах:

— Скажи спасибо, что сама выйдешь, а не вышвырнут.

— Ах, раз так, то считай, нет у тебя ни матери, ни отца, — Марта выскочила из кареты, хлопнула дверцей, чуть не сорвав её с петель.

Кармела снова дёрнула шнурок, крикнула: «Назад, в замок», и откинулась на спинку дивана, блаженно улыбаясь и представляя, как обрадует мужа, сказав, что стала сиротой.

Что-то зашуршало, отвлекая девушку от раздумий. Она посмотрела на пол и снова улыбнулась, позвала:

— Кис-кис-кис.

Из-под дивана выбрался большой рыжий кот. Запрыгнув на колени девушке, он начал ластиться, требуя погладить, и Кармела, выполняя требование, начала жаловаться коту на жизнь, рассказывая о нежданной встрече с одной родственницей и о ссоре с другой.

Лис, внимательно слушая жалобы Кармелы, лишь улыбался, поводя длинными усами, и думал: «Значит, решила спасти деда? Ну-ну!».

 

Вечером, перед закатом Вьета вышла в сад. Бродила меж деревьев, как привидение. Натраг, прибежавший следом, не выдержал, спросил:

— Что ты бродишь? Что-то случилось?

— Кармелу видела.

— Ох, ты! Она тебя узнала?

— Да.

— Плохо. Очень плохо!

Зашуршала трава, раздался недовольный голос:

— И что ещё плохого случилось? — в сумрачном свете сверкнула корона, послышалось недовольное бурчание — крыс зацепился мантией за колючки, не мог выпутаться.

— Ты чего при всём параде? — удивился пёс.

— Надо, — пробурчал Улаф, появляясь у ног Вьеты. А когда та присела, спросил: — Ну, нашла ход?

Девушка кивнула. Крыс оглядел девушку, спросил:

— Так чего такая смурная? Что тревожит душу твою? Боишься?

— Да.

— Ну, девочка, это нормально, хотя совершенно бесполезно. В твоём случае.

— Чевой-то? — влез в разговор Натраг.

— Тавой-то!

Крыс поправил на голове корону, важно заметил, что разговаривает с человеком, владеющим амулетом всех стихий, и этот человек боится:

— Нонсенс! — важно заявил Улаф, а когда увидел, что его не поняли, пояснил: — Глупости! Амулет всегда поможет, всегда вытащит, если, конечно, его с неё не снимут, тогда — всё, — и он ткнул девушку лапкой в колено, — ты поняла? За тем и пришёл. Можно сказать, с бала сбежал, как Золушка, чтобы порадовать. Ты рада?

Вьета пожала плечами, и Улаф усмехнулся:

— Ну, раз рада, я пошёл.